Продолжение появилось. От Толика. Пишет новую книжку "Записки шулера, десять лет спустя или я - лох."
На Десятую станцию Фонтана, где собираются уцелевшие одесские игроки, я больше не ходок. И так в последнее время захаживал не часто. Раза три-четыре в год. А уж после того, как погиб Терапевт…
Конечно, я приходил сюда не только ради него. Леня Де Голь, Жорик, Чуб, Ленгард, Саня Граф, Хольц, Саша Омский,… Эти люди создавали когда-то атмосферу одесской пляжной игры. И все они, тфу-тфу, здесь. Вот только атмосферы – нет. Вернее есть, но другая. И то сказать… Пляжа ведь нет тоже. Игрового пляжа. Играют на террасе кафешки, спрятанной в зарослях акаций. Вдалеке от легендарной лестницы, ведущей к топчанам, с которой профессионалы ловцы влет снимали планирующих к пляжу залетных простаков.
Терапевт погиб при пожаре. Задохнулся в лифте. Он работал на «скорой» и прибыл по вызову к горящей «высотке» раньше пожарных. Инструкция запрещает в таких случаях пользоваться лифтом. Но Терапевту было за семьдесят. А ждущие помощи жители находились на двенадцатом этаже. Лифт застрял. Молодого напарника Терапевта откачали. Терапевт задохнулся.
Кто-то из наших позвонил мне, сообщил о случившемся.
Гроб с Терапевтом был выставлен для прощания в большущем холле здания «скорой помощи». Холл выглядел куцо. Прощались в основном коллеги. Коллеги медики и коллеги игроки. И тех и других осталось совсем немного. Были и родственники. Двое. На похороны из Штатов прилетели жена и дочь. Только сейчас я узнал, что Терапевт жил один. Не просто один. Что у него не было не единого по настоящему близкого человека. И только сейчас получил возможность подумать о том, почему он не захотел уезжать. Думал об этом, стоя у гроба, растерянно переводя взгляд с его легендарного большущего носа на сложенные руки. Больше всего смерти было в неподвижных бледных кистях. Смотрел на успокоившиеся пальцы и представлял их тасующими колоду. В знакомой всем нам присущей Терапевту манере.
И еще одна картинка настойчиво всплывала в памяти в этот момент… Как некий неизвестный мне в прежние времена игрок Пупкин, седовласый, дородный, жизнерадостным тембром кастрата произносит:
- От ты Сигизмунд фартовый. – И жизнерадостно же дает стоящему у барной стойки в той самой кафешке Терапевту, поджопник. Просто так. Из куража.
Я стою рядом… Офигевший, отвожу ногу, прицеливаясь в необъятный зад Пупкина. И опускаю ногу. Потому что вижу взгляд Терапевта. Он смотрит не возмущенно - на Пупкина, а виновато – на меня. И я внятно ощущаю: в этом монастыре уже другой устав.
Потом, минут через пять, когда мы с Терапевтом стоим за спинами играющих, наблюдаем за игрой, он вдруг тихо произносит мне, молчащему, все еще офигевшему:
- Идиёты. Я не беру в голову…
- Почему - Сигизмунд? – спрашиваю я, чтобы молчанием не сгущать неловкость.
Терапевта звали Игорем. Отчества мы не знали. Пользовались псевдонимами: «Терапевт», «Доктор». Иногда за глаза называли Носом. За «Носа» он обижался. Мог одернуть.
Терапевт виновато не смотрит на меня:
- Это Пупкин придумал… Идиёт…
Больше на Десятую станцию я не ходок.
А впрочем… Может и зайду разок. Что может привести на террасу вновь? Исключительно мотив, лелеемый мной,
сорокадевятилетним * мужиком, кое о чем про эту жизнь догадывающимся… Подловить повод и дать поджопник гражданину Пупкину.
------------
* Толик - 1959 г.р. Т.е. пишется это в 2008 г.
-----------------------------------------
Обсервация.
1.Кафешка. Джек.
Признаюсь: на Десятую станцию Фонтана я до сих пор захаживаю и по другой причине.
Сюда привел след, по которому шел последний год. И похоже, таки, настиг того, кого искал. А искал вот кого…
С тех пор, как начали выходить книги, как пошла мода на ток шоу, как дорвались газетные журналисты до пикантной карточной темы, то и дело обнаруживаю рядом со своим именем словечко, которое при всей своей безликости, непременно вгоняет меня в омерзительно-стыдливое состояние. Словечко это – «лучший».
Правильно сказал тележурналист Позднер:
«Показывайте почаще по телевизору лошадиную задницу. Через полгода у нее возьмут интервью».
Да и сам я в прологе к первой книге озвучил почуянное неладное. «… Редактор бульварной одесской газеты, во время интервью, все норовил выяснить, кого можно считать королем одесских шулеров. Очень уж ему хотелось, чтобы им оказался я: других-то под рукой не было. Какие короли?… Пусть простят мне друзья - аферисты ту чужую нескромность…»
Правда тогда я не предвидел размаха «неладности». А размах со временем стал просто неприличным.
Какие, и вправду, короли?.. Шулеру гордиться знаменитостью – то же самое, что микросхеме гордиться тем, что она самая большая. Невидимость, не рассекреченность – один из «самых-самых» шулерских талантов. А я потому и попал под «раскрутку», что, «завязав», вышел на свет, разоткровенничался в книжках. Может из этих откровений сложилось впечатление, что я претендую?.. Тоже зря. Если и претендую на «самого», то… к примеру, на самого опекаемого ангелом-хранителем, или на самого «не одернутого» провидением.
Но с некоторых пор сам заинтересовался: кто и впрямь «самый-самый». Когда-то в «Одессе бандитской» пытался решить этот вопрос применительно к бандитам. А тут спохватился: « Тю… Чего ж со своих, «катал», не начал?» Но сам же и дал ответ на это недоумение: вопрос, кто из «картежников в Одессе был самый, для меня никогда не стоял. Конечно, учитель и партнер Маэстро. Но ведь это мое мнение, как мнение «кровного родственника», суд вряд ли примет к полноценному рассмотрению. Даже если это всего лишь читательский суд.
И я позволил себе кощунство. Задался вопросом: если все же не Маэстро? То кто?
И как только вопрос посмел озвучиться во мне, в памяти всплыл давний – предавний, состоявшийся в самом начале моей игровой карьеры, разговор с «Рыжим», хозяином блат хаты. Я тогда весьма форсил приближенностью к Маэстро. И сам Рыжий не упускал возможности поспособствовать моему рейтингу среди завсегдатаев малины. То и дело отпускал реплики в том смысле, что «детеныша (меня значит) Маэстро натаскивал. Мне тогда казалось, Рыжий и сам форсит этим фактом.
Но как-то мы были одни (Наташка Бородавка, зазноба Рыжего – не в счет), и я в очередной раз всуе помянул кличку учителя. А Рыжий вдруг в своей ехидной манере неопределенно заметил:
- Был еще Маугли…
Я не услышал его. Мало ли кто еще был. И когда был. То, что Рыжий позволил себе сравнить Маэстро с каким-то Маугли, не особо удивило и не расстроило меня. К тому времени я уже усвоил, что людям свойственно недооценивать масштаб близких.
Но через день, обнаружилось, что я и услышал слова Рыжего, и предал им значение.
Через день я наведался в парк Ильича к Науму, престарелому крестному отцу одесских катал. Некоторые производственные игровые проблемы требовали его участия. Бестактный вопрос слетел с моих губ почти что помимо моей воли. Я уже жал на прощанье поданную мне мягкую ладонь крестного, когда неожиданно для себя бухнул:
- Такие, как Маэстро у вас еще есть?
Глаза Наума, как всегда, мало что выразили в ответ. Разве что, чуть задержались на моих.
И отозвался он в той же мягкой неопределенной манере, в которой обычно реагировал. И не только на бестактности:
- Были люди…
А я вдруг выдал совсем уже бесцеремонное:
- Маугли?..
Зачем я это произнес? На ответ не рассчитывал. Может, хотел обозначить и свою всеосведомленность? А может, просто вздумал проверить: все ли еще действует мое право на некую долю бестактности в общении с Крестным. Право это негласным образом было выделено мне с самого начала нашего родства.
Крестный не ответил. Но смотрел на меня, не отрываясь. Пожалуй, так долго он на меня никогда не смотрел. Я почувствовал себя скверно: точно, перегнул. Отвел взгляд. И отпустил руку.
Выходя из парка, все еще ощущал себя хреново. Этот его взгляд… Я влез не туда. И тем, что влез, заставил заглянуть «не туда» и Крестного.
Примерно такие мои то ли мысли то ли ощущения вдруг споткнулись. Я понял, почувствовал, что было еще в этом взгляде…Вернее, чего не было. Не было укоризны. Крестный меня не винил. Потому, что когда он смотрел на меня, ему было не до меня.
Но и этот эпизод, это повторное всплытие клички неведомого Маугли, - забылись. Тогда для меня существеннее было не то, что этот персонаж подтведился, а то, что моя перегнутая бестактность по отношению к Крестному сошла мне с рук.
За двадцать с лишним лет я ни разу не вспомнил про того Маугли. Даже когда натыкался на телеэкране на одноименный мультфильм, ассоциации не тревожили мне память.
Но через двадцать с лишним лет я вновь услышал эту кличку.
Год назад Валерию Тодоровскому вздумалось сделать кино по моим книжкам. При обсуждении задумки он подбросил идею:
- Не пробовал копнуть тему Обсервации?
Я понял, о чем он.
70-ый год. Холера в Одессе. Закрытые карантинные зоны для желающих покинуть город.
Понял и встрепенулся. Наши, игровые, непременно должны были промышлять в этих заказниках.
Стал копать.
И подивился, когда выяснил, что «наши» не особо стремились в эти заповедники. Настолько не особо, что ни одного случая стремления я не обнаружил. Нет, один случай все же имел место.
Сема Бухенвальд, одесский игрок, носивший у локтя наколотый номер, метку концлагеря, сходу запросто выдал мне:
- В обсервации? Так там Маугли катал…
Я тут же вспомнил те два давних эпизода, в которых фигурировала эта пресловутая кличка.
И наконец встревожился. Потому что, уже были книжки… Были мои попытки допонять, осмыслить, оставить хотя бы в буквах прошлое. И своё, и существенных для меня людей.
Я стал искать… Не надеялся найти сам персонаж. Рассчитывал добыть хотя бы информацию о нем.
Но я его нашел. Нашел здесь, на Десятой станции Фонтана. В лоховском игровом секторе.
Это игровое место на Фонтане, где собираются остатки армии одесских картежников, разгромленной временем, делиться на два сектора.
Один, о котором уже говорил, расположен на террасе кафешки, а зимой передислоцируется в крохотную комнатушку, которая значится для прохожих, как
парикмахерская.** Это сектор игроков, если можно так выразиться, успешных. Не в смысле успешных в игре, а в смысле, более не менее успешно переживших разгром. Играют здесь по более крупным ставкам. На игру съезжаются на машинах. То и дело отвлекаются от игры на разговор по мобильнику. Не особо, впрочем, отвлекаются. Рассортировывая карты в руке, прижимая мобильник плечом к уху, между словами «пас» и «вист» командуют, куда отправить вагон икры или какого числа должен быть запущен газовый терминал.
Другой сектор – место дислокации игроков в большей степени потрепанных безвременьем. Он метрах в пятнадцати от террасы и эпицентром его тоже служит точка общепита. Больше, правда, похожая на киоск.
Играют здесь по совсем уже мелким ставкам и на звонки не отвлекаются. То ли потому что не носят с собой мобильников, то ли потому, что звонить – некому.
Одесский карточный пляж всегда был двухсекторным. Но, во-первых, сектора были куда обширней. Каждый по двадцать – тридцать игровых топчанов. Во-вторых, деление имело место не про принципу успешности в жизни. А исключительно по возрастному признаку. Сектор второй лиги составляли в основном ветераны, которые и в жару частенько высиживали над картами дни напролет в пиджаках с орденскими планками. Так что, игроцкое замечание: «карты к орденам», в их случае не являлось метафоричным.
Но самая существенная разница между теми давними секторами и нынешними, усохшими до трех-четырех столов каждый – в другом.
В отношении друг к другу.
В доразгромное время «более молодая лига» пестрела сочными персонажами. Тут были профессора, шоферы, шахматисты, бизнесмены-теневики и прочий продвинутый не только в картах люд. Ну и конечно, промышляющие на пляже исполнители.
Но все они, персонажи, в независимости от степени собственной продвинутости и успешности, относились к ветеранам с полноценным уважением.
Ветераны же к представителям «продвинутой лиги» относились, как и положено ветеранам. С присущим им ворчанием. Чаще всего, ворчанием всего лишь во взгляде.
Не знаю, как относятся представители нынешнего сектора «у киоска» к представителям сектора «на террасе». Вряд ли, им все равно. Вероятно, кто-то завидует, кто-то восхищается. Отношения своего не проявляют никак.
А вот то, что вторые относятся к первым, как к неудачникам – нельзя не ощутить. Впрочем, возможно ощущение это зиждется всего лишь на безжалостно желчных репликах того самого Пупкина.
Приходя сюда, я застреваю на террасе.
Тут больше своих. Так сказать, действующих своих, тех с кем до сих пор уместно обсуждение жития-бытия.
Сектор «у киоска» наблюдаю издалека. Там тоже почти все свои. Но про бытие их спрашивать неловко. Хотя некоторые время от времени подходят сами. Обменяться рукопожатием и парой слов.
Я не иду к киоску. Мне почему-то кажется, что я там буду неуместен со своей успешностью. Что приход мой может восприняться менее удачливыми бывшими приятелями, как выпендреж. Хотя, кто знает, что есть удача?
На террасе я то и дело подхожу к краю. Всматриваюсь в отдалившиеся знакомые лица. В эти моменты мне кажется, что я гляжу в лицо самому времени. В этом есть что-то мазохистское. Смотреть больно, а смотрю…
Тем более, если у дальних столиков околачивается Джек.
Джек огромная рыжая овчаристая дворняга без обеих задних ног. Помню, как ошалел, когда я впервые увидел Джека. Пес вполне освоился с инвалидностью. Ковылял, балансируя, на передних двух лапах. Воспитанно досеменил к ближайшему дереву. Задрал у него одну из условных задних ног. Культи были короткие, под самые бедра. Ровненькие, словно отмеренные. Тогда, при первом взгляде, мелькнула надежда: может, трамвай. Но тут же и отбросилась: какой - трамвай. Такое выверенное иезуитство с живым существом может исполнить только живое существо. Единственное из существ.
Жорик Боксер прояснил обстоятельства собачьей беды: ноги Джеку отгрызли другие псы. Во время собачьей свадьбы. Когда Джек пребывал в беспомощном состоянии после любовной утехи.
Еще Жорик сказал:
- Леня, хозяин киоска, оставил его жить.
Удивительно сказал… С одной стороны, звучит цинично. Оставляют на чай, оставляют немытой посуду, оставляют истрепанную колоду после игры на столе… А тут – оставил жизнь. С другой стороны, звучит с претензией на божественные замашки. Но есть и третья, главная сторона: оставил же… Многим ли пришло бы в голову заниматься «оставлянием»?.. В голову, может и пришло бы. Но многие ли это бы сделали?
Леня обрубил огрызки и выходил пса.
Джек – понятно, но почему и другие местные дворняги, околачиваются у киоска «неудачников», и даже не подходят к террасе?..
Прежде, приезжая сюда, я наблюдал издалека за «своими» и за Джеком.
Теперь приезжаю, чтобы всмотреться в лицо одного человека. Я многое знаю о нем.
Когда я понял, что этот чернявый, почти нетронутый сединой мужичек – Маугли, я очень удивился. Потому что, помнил его еще из своего времени. Тогда он «катал» с ветеранами в их заповедном секторе. Я еще недоумевал: «Надо же, подпустили к себе. Молодой же: лет тридцать пять, не больше». Но и понятно было почему подпустили. Мужичок-то - лоховитый. Проверенно лоховитый, раз подпускают в течении стольких лет.
Я наблюдаю за ним издалека. Хотя подмывает подойти поближе. Пока держусь.
Слышу, как время от времени, партнеры обращаются к нему:
- Малыш,..
Меня обращение не удивляет. Происхождение и этого его псевдонима, мне известно…
----------
**См. первое сообщение темы
=====================
Ожидаем продолжения ...
--------------------
С уважением, А.Малышев
