|
Николаю Горбаченко — 52 года. Родился на Донетчине, в 1974 году окончил Киевский электромеханический техникум. С 1976 года работал на чернобыльской АЭС электриком в электроцехе, а потом — дежурным дозимиетристом в отделе охраны труда и техники безопасности. 26 апреля 1986 года находился на дежурстве на 4-м энергоблоке. Получил радиационную дозу более 300 рентген. Сейчас — на пенсии по инвалидности.
Вечером 26 апреля 1986 года я заступил на ночную смену, которая начиналась в полночь. В мою задачу входило обойти 3-й и 4-й реакторные залы, проверить датчики на срабатывание. 3-й я проверил, пошел к 4-му, но по дороге подумал, что его по плану смены должны останавливать, и, следовательно, сейчас делать мне там нечего. Так что мне повезло — чисто случайно в момент взрыва я не оказался у 4-го ректора, куда шел.
Вернулся к себе в дежурное помещение. И тут прогремел, как мы после узнали, взрыв, который в тот момент показался нам глухим и очень сильным ударом. Мы с коллегой решили, что произошел так называемый гидравлический удар у турбинистов, который иногда случается при остановке турбины. Но в этот момент мы услышали второй глухой удар. Выключился свет, погас щит контрольной сигнализации 4-го блока. Как в кинофильме ужасов, приточной вентиляцией начало выдавливать двойную дверь, закрытую на защелки, а из вентиляционной трубы понесло черно-рыжую пыль. Через несколько секунд сработало аварийное освещение. Мы надели противогазы и попытались позвонить по телефону, чтобы выяснить обстановку. Но телефон не работал.
У нас были дозиметры, рассчитанные на радиационные уровни до 5 рентген. Их мгновенно зашкалило. Датчик с дозиметром до 15 рентген тоже зашкалило. Тем не менее я нашел один дозиметр, вроде бы работавший. И побежал в машинный зал, чтобы определить дозиметрическую обстановку. Обошел реактор. Везде валялись куски бетона. Определить уровни радиации с имевшимся у меня маломощным дозиметром оказалось невозможным. Было темно, но я взял с собой аккумуляторный фонарь. Вернулся в наше дежурное помещение, доложил начальнику о том, что видел на 4-м блоке.
Тут заходят к нам двое парней. Говорят: мужики помогите, уже 30 минут прошло, а от нашего коллеги Владимира Шашенка, который находился на верхних отметках напротив реакторного зала, нет никаких известий.
Я и пошел с этими ребятами искать их товарища. В темноте, пробираясь сквозь образовавшиеся после взрыва завалы, поднялись наверх, до нужной отметки. Кругом все завалено, пар бьет, воды по щиколотку. Заходим в помещение и видим, что от помещения-то этого ничего не осталось: бетонные плиты внешней стены взрывом выбросило на улицу. Ночь, темнота, пар, пыль, ничего не видно, фонарем светишь — луч уходит куда-то. Начали звать Володю Шашенка, вдруг видим — он без сознания лежит на боку, головою в сторону реактора, и кровавая пена изо рта у него бежит и булькает. Взяли мы его под мышки и понесли вниз. Его правая рука лежала у меня на спине, так там у меня потом образовался радиационный ожог — в настолько мощный излучатель радиации превратился сам Володя Шашенок. В 6 часов утра он умер в чернобыльской больнице, так и не придя в сознание.
Когда я вернулся к себе, то переоделся в сухое, переобулся. Как дозиметрист, я понимал, что происходит, и что ждет всех, кто находится на станции. Потом поступила команда отправится на поиски Валерия Ходымчука, который, как потом выяснилось, погиб в момент взрыва 4-го реактора. Он стал первой жертвой чернобыльского взрыва.
…Вскоре я почувствовал страшную слабость, начало тошнить. Меня отвезли в больницу, где в приемном покое мой друг, работавший на скорой помощи, отвел меня в сторону, налил 500 граммов спирта и велел их немедленно выпить. Что я и сделал. Запил спирт водой, после чего позвонил жене, сказал, что со мною все в порядке. Кстати, после военные врачи-радиологи говорили, что мне здорово помог выжить именно этот спирт, выпитый на пустой желудок.
Уже днем 26 апреля в больнице появились московские врачи. Семь или восемь самых тяжелых из нас в тот же день военным самолетом отправили в больницу в Москву. Забегая наперед, скажу, что все они в скором времени погибли. Остальные полетели в Москву на другой день. В московской больнице № 6 я пролежал ровно полгода — с 27 апреля по 27 октября. Ощущение было не из приятных: вечером ложишься спать, не зная, проснешься ли утром. Очень многие умирали — иногда те, кто, казалось бы, уже шел на поправку.
Когда осенью 1986 года возвратился в Киев с третьей, то есть, самой низшей категорией инвалидности. Дали здесь квартиру. Хотя квартиру предлагали и в Москве. Жалею, что не остался там. У тех чернобыльцев, что переехали в Москву, пенсии во много раз выше, нежели в Украине.
Для меня 26 апреля — странный день. И радость, и горе. 26 апреля 1975 года я женился. 26 апреля 1982 года похоронил мать. 26 апреля 1986 года, во время моего дежурства на Чернобыльской АЭС взорвался 4-й реактор. И, наконец, 26 апреля 1993 года у меня родился внук. Вот так и пьем в этот день — и за здравие, и за упокой.
|
